ВАЖНЫЕ АНОНСЫ
ВХОД РЕГИСТРАЦИЯ Забыл пароль

Страница 1 из 11
Модератор форума: Zlaya, KGB 
Форум » Фанфикшен » Ориджинал » Химера (Кому много вверено, с того больше взыщут)
Химера
StuSutcliffe
Охотник
Дата: Суббота, 21.12.2013, 20:23 | Сообщение # 1
Дух
Группа: Пользователи
Сообщений: 178
Статус: Offline

Награды: 7
Название: "Химера"
Автор: StuSutcliffe
Жанр: экшн
Рейтинг: NC-17
Дисклеймер: герои мои
Комментарии: возможна браньssutcliffe@yandex.ru
Статус: в процессе

Tempus est iocundum

- Ой! Девочка…
Уэнди замерла, одной рукой придерживая открытую дверь кухни.
На Уэнди смотрели. Причем смотрели на нее с брезгливым умилением, как можно смотреть на мышонка, ворующего крекеры: упорство и отвага зверушки вызывает, несомненно, всплеск восторга у наблюдателей, но оставшиеся крекеры никто, натурально, есть не станет, да еще и стол помоют дезинфицирующим средством. Уэнди собрала расползшуюся где-то по дальним уголкам нутра волю и произнесла:
- Привет! – она шагнула в кухню. – Ты к нам тоже на этаж? – лицо она сделала дежурно-приветливое, но выражение глаз ее выдавало.
- Кто ты, дитя мое? – пророкотали ей сверху, вальяжным жестом кладя локоть на холодильник.
Уэнди ничего не оставалось, кроме как хихикнуть, мол, она шутку поняла и оценила, и обижаться вовсе не собирается. Хотя обида внутри нее уже начала скручиваться в узел где-то в районе страдающего гастритом желудка.
- Я Уэнди, первый курс на педагогическом… детская литература, - зачем-то уточнила она по привычке, приобретенной за последние полгода, в течении которых Уэнди объявляла всем интересующимся, что подает документы либо в Институт Образования в Лондонском Университете, либо вот… Туда. Причем куда «Туда» она объясняла исключительно гримасами и возведением глаз горе из опасения, что легкомысленное поминание всуе священного имени может отвратить фортуну.
- М-до-о-о… - раздалось с высоты шести с половиной футов. Молодой человек, явно считавший себя, по меньшей мере, малоотразимым, отвернулся, разборчиво бормоча про то, что, если дело так и дальше пойдет, то Йориса они точно ни фига не вылечат.
В Уэнди немедля проснулась подозрительность. Что значит «так»?
Она еще раз окинула внимательным взором осанистый стан, обтянутый дорогой рубашкой аккуратного голубого цвета, и, нахмурившись, попыталась заглянуть за посверкивающие стекла щегольских очков в широкой оправе. Из-за линз на нее блеснули хитрые и насмешливые глаза, полные северного холода и чистой английской деловой расчетливости.
- Прости, ты… студент? – спросила Уэнди, и вдруг застеснялась рудиментов своего рабочего акцента, который никак не хотел выветриваться из речи, словно запах рыбы время от времени налетавший с фабрики на квартал, где она выросла.
- Студент ли я? – удивился тот. – Я всем студентам - студент! - кивнул он, но так странно, что подозрения в том, что он никакой не студент, лишь укрепились. Выглядел он не как настоящий здешний студент, а как здешних студиозусов рисует воображение тех, кто никогда в стенах сего храма не учился. Ну, или, положим, лет сорок назад можно было еще вообразить такого типа, но уж никак не в наши демократические дни. Уэнди въехала в кампус четыре дня назад и уже во всем разобралась. Галстук неизвестного тоже, кстати, был хоть и университетский, но точно не на Кингс Парэйд купленный – Уэнди все гербы знала наизусть. – Педагогический – это рядом с тем самым южным полужопием мира, которое именуется Хомертон Колледж? – неожиданно поинтересовался неизвестный через плечо.
- Ну… типа того… - Уэнди опять не придумала никакого остроумного ответа, только подхихикнула.
- А ты, прелестное дитя, пошла на эдакие жертвы ради того, чтобы отвоевать себе право по закону до конца жизни не читать ничего кроме «Гарри Поттера»?
- Ну… - Уэнди запнулась, на долю мгновения вопрос кольнул ее в самое заветное. И какого черта, спрашивается, он усвоил манеру называть ее «дитем»? – Теоретическое освоение детской литературы предполагает несколько больше, чем бездумный эскапизм…- Уэнди аккуратно подбирала солидные слова, чтобы нанизать их в свое высказывание.
- По Гейне еще предполагает пересадку цитат с одной грядки на другую. Знаем-знаем, - он ухмыльнулся обидной пираньей улыбкой.
Парень был запоминающийся: не красивый, но видный собой - мимо, не обратив внимания, точно не пройдешь, - не стройный, но пластичный; не грубый, но язвительный и фамильярный. Словом, нехороший был парень и Уэнди он ужасно не понравился, тем не менее, ей хотелось длить дурацкий разговор.
- А ты на каком факультете? – промямлила она.
- На факультете Наук о Жизни.
- Биолог?
- …Jam amore virginali totus ardeo… - пропел себе под нос неизвестный невпопад. - Можно и так сказать. Ты что-то хотела на кухне? Не обращай на меня внимания, я здесь лишь странник.
«Какого…?” – подумала Уэнди и уже намеренно скроила недоумевающую физиономию.
- А портеры об этом знают?
- А то! Все нужные, - он особо выделил слово «нужные», - люди меня тут давно знают. Я исполняю важную функцию в здешнем мироустроении – карнавализационную и хаотизирующую.
- То есть? – Уэнди уже начала чувствовать себя с ног до головы осмеянной.
- Безудержные возлияния, дурманящие воскурения, вакхические пляски в оливковых рощах.
Глаза Уэнди округлились от таких речей. Но едва она возымела намерение сформулировать свою оценку этой, с позволения сказать, «функции», как в дверь кухни с силой толкнулись и сразу же застряли в щели, прижатые тугим доводчиком.
- Твою ж м… - темная фигура за стеклом выругалась красивым, но звучавшим с нездоровой хрипотцой голосом. – Карлеоне! Ты мне дверь хотя бы придержишь?
- А ты чего, барышня, двери тебе придерживать? – отозвался новый знакомый Уэнди очень язвительным тоном, но лицо его как будто едва заметно просветлело. – Давай все сам! Наступает взрослая суровая жизнь, здесь тебе сопли подтирать никто не будет. Не ходилось тебе по-человечески, вот и ползай.
Зажатый дверью гость вздохнул в ответ на нотацию тяжко, помолчал секунду, а потом неожиданно взорвался:
- С-слушай ты, Фасцинус очкастый! – взвинченный голос произносил слова с едва заметной нервической запинкой на начальных согласных. – Открой мне дверь, з–зараза, или я твою же гитару тебе же пенетрантно инкорпорирую per r–rectum!
Тот, кого застрявший поименовал непонятным словом, а ранее доном Карлеоне, всплеснул руками:
- Пресвятая Вагина Дентата Ливерпульская и Гамбургская! Какой он ж–жуткий в гневе–то, оказывается! – первый довольно ловко изобразил манеру речи второго. – Я хочу от тебя ребенка, Йорис.
Тот, кого называли Йорисом, громко фыркнул по-кошачьи. Когда второй неторопливо подошел и отворил дверь, Уэнди затаила дыхание. Какая-то толкотня. Звериный короткий взрык, настолько непривычный и совершенно нечеловеческий по тембру, что смущенная и расстроенная Уэнди слегка даже обомлела.
- Отстань, тебе говорят! – хрипло рявкнул этот самый Йорис и ввалился в помещение. Под мышкой он держал восьмиструнную лютню, при этом через плечо его был перекинут ремень, а из-за спины выглядывал гриф – гитарный. Весь этот музыкальный инструментарий гулко гудел потревоженными струнами.
Вошедший опирался на костыли и смотрел волком.
- Ты мне уже все мозги зае…
- Йорис! Не при детях!
Второй заметил Уэнди, бросил на нее быстрый взгляд, показавшийся ей грозным и зловещим.
- Извините, погорячился, - произнес он сквозь зубы, подчеркивая «з» и «с». Создалось впечатление, что он говорит в такой манере из-за проблем то ли с артикуляцией, то ли с челюстью. То ли зубов стеснялся. – Эрик. Я в 209-й, - сухо процедил он и отвернулся, ища, куда бы сесть.
- Э-эм… Уэнди…
- Да, знаю, рад знакомству, - бросил тот. – Я видел записку.
«Еще один… придурок, - констатировала про себя студентка. Вообще-то, можно было и представить нахального типа, которого он приволок с собой в кампус. - Может, стукануть на вас обоих, а?»
Второй придурок, как можно было ожидать, оказался вполне компелементарен первому. Правда, похож на первого он был только одним качеством – вопиющей странностью. Уэнди жадно впилась в него взглядом и, не отрываясь, следила за его передвижением по кухне (передвижение давалось ему с трудом, каковая трудность подогревала, по всему, бурный и бессильный внутренний протест). В отличие от массивного блондина «Карлеоне», «Йорис» был не слишком высокого роста брюнетом, причем такой черноты волосы еще надо было поискать! Поддерживаемая двумя костылями атлетическая фигура поясняла вполне выпукло, отчего парня так выводит из себя ныне неловкое и горестное состояние его физической оболочки. По всему, он испытывал последствия нешуточной передряги. На правой ноге жесткий фиксатор, надетый поверх черных спортивных брюк, обхватывал его бедро до самого колена и дополнительно крепился на талии. Поэтому правая нога была почти неподвижна, он лишь аккуратно ставил мысок на пол. На левую ногу парень мог опираться, но колено его фиксировал еще один отрез.
Но более всего смущала, конечно, его физиономия. Лицо этого второго показалось Уэнди каким-то не совсем человеческим, что ли. Если рассматривать по отдельности составляющие ее элементы, то получался облик вполне располагающий: равновесные благородные линии, высокие скулы, прямой нос, строго очерченные бледноватые губы, красивые глаза жемчужно-серого цвета с кошачьим хищным разрезом. Но с этих-то глаз и начиналась холодная жуть, волнами катившаяся от «Йориса». Мало того, что они необъяснимо ярко блестели, словно попадавший в них свет отражался изнутри, они еще и смотрели так, будто оценивали в качестве потенциальной добычи. Расчет и анализ производился быстро, спокойно и безэмоционально - так, будто Уэнди была бездушным предметом. Черты этого странного лица были неуловимо объединены какой-то звериной хищной нитью, которая придавала его природной композиции особенный характер. Кроме того, нельзя было не отметить два страннейших факта. Во-первых, глубокие симметричные борозды шрамов пересекали лицо студента от крыльев носа через середину каждой щеки и уходили вниз под челюсть. Во-вторых, его гладкую скульптурную физиономию покрывал аккуратно и качественно нанесенный слой грима под цвет чуть загорелой кожи. Будучи положен весьма умело, грим не бросался в глаза слишком назойливо, но не заметить его было невозможно.
Одним словом, будущий сосед был странен, зол, относительно хорош собой, сильно травмирован, жуток и к тому же чрезвычайно холоден в обращении. Оба этих типа словно вылили ушат холодной воды на разнежившуюся душой Уэнди, которая за прошедшие четыре дня в колледже видела одни сплошь улыбки и готовность к сотрудничеству. Уэнди оставалось только надеяться, что остальные соседи окажутся симпатичнее. Если на этаже поселят сплошь китайских студентов, то придется оставить надежды на большую, дружную общажную семью – азиаты приветливы, но всегда сбиваются в стайки с соотечественниками. Уэнди ощутила грохот, скрежет и прочие вибрации рушащегося здания своих надежд.
«Куда я попала?» - промелькнуло у нее в мозгу. Вспомнились посты парня на форуме, который единственный из всех поступивших в прошлом году перевелся в Варвик, потому что чувствовал себя ужасно неуютно в здешнем сообществе «заносчивых уродов».
- Эм... Я тут поготовлю, если вы не возражаете,– промямлила Уэнди, пряча глаза от хитрых и холодных глаз блондина.
- Только при условии, что запах твоего чеснока не будет заглушать звук наших канцон, – отозвался «Карлеоне».
- Я не ем чеснок.
- Это чудовищно – не есть чеснок!
- Брайан! – тихо одернул его травмированный.
-Нет, ну что это за безобразие – поселить тебя в вольер к вегетарианцам! – Уэнди вспыхнула от удивления и неприязни. – Ладно, садись, давай, и погнали. Правую кисть подкачивать будем, – здесь названный «Брайаном» скабрезно осклабился. – В такой–то среде ничего другого и не накачаешь.
Уэнди замолчала и вяло полезла в холодильник, ощущая, что ее задор неофита стекает в землю, словно электрический заряд по громоотводу. Зачем они с ней так? Они ведь ее даже не знают?

***

– Ну, как? – спросил Брайан, когда студентка удалилась к себе в комнату, так ничего толком и не приготовив.
- Что «как»? – переспросил Эрик, подкручивая колки и переставляя лады на грифе.
- Как «что»?
- Где? Что?
- Чего «где? что?»
- А чего «как»?
- Тьфу ты! Фрактуру тебе в репу, Йорис! – бухнул Брайан и рассмеялся.
- Еще одну? – Эрик поднял глаза на сводного брата и впервые за все время ухмыльнулся. Приятная холодноватая улыбка обнажила клыки, влажно блеснувшие перламутром.
- Дырку тебе надо просверлить, прямоугольную – под USB порт. Я говорю, откуда ваше странноприимное заведение набирает девственников в таких угрожающих количествах?
- Смею ли я полюбопытствовать?– мягко и немного отстраненно произнес Эрик, продолжая заниматься настройкой лютни, которая звонко вздыхала от прикосновений к струнам.
- Йорис, помяни мое слово: через два с половиной года у этой девочки все еще не будет сексуального опыта, НО! – Брайан с усилием произнес союз «но» и погрозил Эрику пальцем, – Зато у нее будет дипломная работа, название которой будет начинаться со слов «Феминистская критика...» чего-нибудь. Мало того, у нее обнаружится лучшая подружка из Камбоджи, у которой тема диплома будет начинаться со слов « Постколониальная критика...» чего-нибудь.
- И? – Эрик изогнул выразительно бровь, но продолжал, не поднимая глаз, колдовать над экзотическим инструментом.
- Какой же ты еще маленький и глупый...– отмахнулся Брайан.
- Как тебе будет угодно, – ответил Эрик спокойно.
Брайан походил по кухне туда и обратно. Эрик молчал, ждал, когда брат сам решит раскрыть и декорировать деталями свое тонкое наблюдение человеческой природы.
- К концу докторантуры она поймет, - заявил Брайан, - что устроение судеб голодранцев даже в первом приближении не удовлетворяет ее неистовую невротическую потребность в самоидеализации. Тогда она пошлет все на хер, не начав, и устроится на непыльную работу в издательстве. А представляешь, скольких голодранцев можно было бы одеть, обуть, накормить и обучить грамоте на ее стипендию за восемь лет?
- Брайан, если тебя фрустрируют девочки с рабочих окраин, не надо свою иррациональную неприязнь облачать в парчовые одежды вторичной рационализации.
- Нет, вы посмотрите, как оно зачирикало! – воскликнул Брайан довольным тоном.
- Ты элитист, брат мой.
- Да, потому что у меня есть порода. Человека беспородного ничто не исправит: после четырех лет воспитывать бесполезно в принципе. А теперь представь: такая вот планктонная личность выцарапает бумажку, которая обеспечит ей возможность авторитетно диссеминировать фикции своей мозговой субстанции. Если этаких личностей поднаскребется некая критическая масса, они фекализируют неокортекс всем вокруг! – старший театрально закатил очи. - Ты-то что скажешь?
Эрик закончил настраивать инструмент и осторожно положил лютню на деревянный обеденный стол. Оставшись наедине с братом, он позволил себе несколько расслабиться, и внимательный глаз, наблюдая за ним, непременно отметил бы, что в точности и координации его движений, в плавности и четкости жестов проскальзывало что-то чужеродное. Двигался Эрик так, словно мог в любое мгновение сознательно управлять сокращением каждой мышцы, отчего самый незначительный жест его казался строго продуманной и безукоризненно выполненной частью танца – строгого, сдержанного, отдаленно воинственного.
- Я скажу, что сие была блестящая диссекция твоих собственных страхов и сомнений, - произнес Эрик, специально оскаливая зубы в плотоядной, но в то же время мягкой улыбке.
- Слышь, ты! Невеста Зигмунда Фрейда! – откликнулся Брайан с нарочитой грубостью. - Ты еще мне тут поговори про objet petite a! Нет, мой дорогой брат-вольпертингер, ни фига! Есть одна неприглядная, но при этом неоспоримая истина: мать Земля родит на одного стоящего человека три дюжины недоделанных. А коли каждый от рождения имеет право на громкоговоритель, так всякая бестолочь может запросто резонировать с кучей других бестолочей. Тут вам не один Иерихон расхерачится.
- Замечу не без легкой зависти, - произнес Эрик с двусмысленной интонацией, - подобное мировоззрение существенно упрощает навигацию по трудноразрешимым моральным дилеммам.
- Бедный Йорис! – Брайан продолжил свою театральную линию и с комической грустью улыбнулся. – Ты еще молод, ты состоял на домашнем обучении, ты ни с кем близко не сходился, ты даже в прошлом году досиделся в одиночестве за книгами до полной одури, - здесь Эрик невольно поморщился с болезненностью и отвел взгляд. - Нет твоей вины в том, что ты погано разбираешься в людях и существенно недооцениваешь количество подлости, которое вмешается в этот с виду ограниченный объем. Можешь и дальше разбираться в дивном внутреннем мире каждого встречного-поперечного, только, умоляю, не подставляйся, ладно? Люди любят экзотику, но у большинства потолок познавательных усилий – натянуть диво себе на детородный орган и туда-сюда, туда-сюда…
- Все, хватит уже!


Living is easy with eyes closed misunderstanding all you see
 
StuSutcliffe
Охотник
Дата: Суббота, 21.12.2013, 20:24 | Сообщение # 2
Дух
Группа: Пользователи
Сообщений: 178
Статус: Offline

Награды: 7
Эрик рявкнул на Брайана сдавленным резким голосом, до десен оскалив звериные клыки, но получилось это у него не столько от злости, сколько от страха. По спине, по затылку его пролетел шквал застарелого ледяного ужаса, который селился, как ему воображалось, где-то в глубинах грудной клетки, между сердцем и левой лопаткой - Брайан знал, куда колоть.
Когда Эрик был в том возрасте, в котором дитя, имеющее хотя бы малую склонность задумываться, начинает задумываться о вещах больших, чем оно само, и лежащих вне пределов его непосредственного личного бытия, Эрик думал о том, как ему нравятся люди и как ему хочется стать одним из них. Приемные родители представали перед ним двумя полюсами величайшего достижения разума: Джон давал немощным жизнь, вшивая искусственные клапаны в человеческие сердца, а Элис несла молодым и здоровым сердцам свет исторического знания, повествуя о том, как жили, любили, верили и творчески самовыражались древние египетские царства. Две фигуры, несколько романтизированные по причине частого отсутствия дома, символизировали для Йориса союз науки и искусства, природного и культурного, мужского аналитического, раз уж на то пошло, и женского синтезирующего начал. Они воплощали гармоничное взаимодействие и взаимопроникновение бескрайних возможностей алчущего человеческого ума, поборающего и смерть, и забвение.
До того, как стало слишком очевидно, что соприкосновение с опредмеченным, так сказать, телом выводит Йориса из душевного равновесия совсем не в той степени, каковую может позволить себе хирург (а Йорис, надо заметить, видел себя только в качестве последнего), он часто размышлял, как бы ему, скрыв свою природу, стать врачом. Когда он признал, что не только степень, но и неизменный гомицидальный характер его возбуждения при виде крови не позволит пойти по отцовской стезе, Эрик задумался о занятии более кабинетном, но приносящем не меньше пользы родному муравейнику. Эрик любил людей, несмотря ни на какие отголоски чужеродных программ в генах. Даже книги ему попадались все больше прекраснодушные и исключительно гуманистические, а те, которые таковым свойством не обладали (их обычно подсовывал Брайан), он тихонько откладывал на потом. Посему у Эрика сложился образ человека, как существа в целом прекрасного и незаслуженно страдающего. Этому мировому человеку, бескорыстно пригревшему на своей груди Химеру, Эрик хотел некогда принести скромное благодарственное подношение.
Схлопнулась вся эта хрустальная ерунда за один вечер на пустыре в пригородной промзоне Лондона, откуда Эрик возвращался после тренировки по паркуру. И да, Брайан, с-сука, любил намекнуть, мол, он догадывается, что там произошло. Только ему, мать его, в страшном сне не увидеть, что Эрик творил, пытаясь вырваться. И не вообразить ему ликования, которое пронзало тогда остатки Эрикова звериного сознания, каждый раз, когда кулаки, клыки и ногти его увечили оскорбителей.
Прошло уже несколько лет, а мерзость не отпускала. Она только бродила по организму ртутным сгустком. Для Эрика умер всеобъемлющий, добродушный, творческий и вечно обновляющийся абстрактный человек, оставив ему конкретный материал, составленный из конкретных индивидуумов. Кроме того, хищные инстинкты химеры выступили по мере взросления на передний план и временами почти застили разум. Эрик стал замечать, что не видя идеального человека в каждом реальном гомо сапиенсе, он, подобно психопату, не испытывает к нему даже подобия человеческих чувств. Ему требовалось усилие, чтобы преодолеть подсознательную установку «хищник – добыча» или «хозяин территории – нарушитель» и перейти от механического, ритуального к полноценному взаимодействию. Со временем Эрик, правда, привыкал, привязывался, к некоторым людям даже сентиментально прикипал, у него словно бы открывался иной взгляд на нового знакомого, однако до тех пор Эрик не видел ничего, кроме физической оболочки, которую зачастую хотелось разрушить просто так, по велению инстинкта. Например, два дня назад, перед самым отъездом в университет, Эрик врезал Сэму по уху и разбил ему пол-лица своей тяжеленной дланью. Потому что не хрена язвить, будто, мол, без него все как-то спокойнее, и, мол, плохо он с моста свалился. Джон и Элис пришли в смятение. Эрику же легче ничуть не стало, лишь свинцовым осадком опустилось на дно души ощущение, что он становится отъявленным мудаком. Раньше Эрик просто уходил и спокойно ждал, пока Сэмми выберется из очередной депрессивной фазы. Верил: Сэмми по-своему хороший, просто конституция слабая. Нынче он не знал, во что верит. Брат его мучил и выводил из себя, а жалость, которую Эрик к нему испытывал, смешанная с диким раздражением, взрывалась время от времени, словно нитроглицерин. И вообще Эрик не понимал, что он делает, на кой черт его откачали, какого хрена он с переломанными ногами снова сидит на кухне студенческого общежития в Питерхаусе и на кой ляд ему сдался его долбаный Кембридж.
Химера сощурила красивые близорукие глаза и с тоской посмотрела на сиреневыми полосами светившееся закатное небо за окном.
- Ладно, хватит уже кости перемывать моим соседям. Репетировать надо, а то поздно будет, - буркнул Йорис наконец. – Думаю, я и без того много замечаний получу за этот год, надо экономить кредит доверия.
- Замечания? Это мне нравится! – осклабился Брайан пираньей белозубой улыбкой.

***
- Tempus est iocundum, o virgines! Modo congaudete, vos iuvenes! O! O! Totus floreo…
Эрик перестал играть и несильно хлопнул ладонью по струнам лютни, мельком бросив взгляд на подушечки своих пальцев: там, где грим стерся полосками, видна была его настоящая кожа. Он машинально потер пальцы. Затем Эрик повернулся к Брайану, выражая мимически укоризну глубочайшую.
- Что не так? – вскинул брови старший и тоже перестал играть.
- Разреши полюбопытствовать: откуда в тебе развелось столько попсы? – ответила Химера, посматривая на Брайана, слегка склонив набок голову. – Ты похож на Леди Гагу, которая, не успев скинуть латексных ш-штанов, взялась за Перголези.
- Дал бы я тебе в хрюкало, братец, - произнес старший подчеркнуто мягко, - но я, во-первых, имею достаточно снисходительности к юноше, который засыпает, прижимая к сердцу фотографию Роджера Скрутона. А, во-вторых, ни я, ни Перголези ничего не имеем против латексных ш-штанов.
- Я не засыпаю, прижимая фотографию Роджера Скрутона, - по виду со всей серьезностью возразил Эрик.
- Вот не поверю, что Самого прижимаешь! – хохотнул Брайан.
- Брайни, до чего избитая, неоригинальная пошлость, - поморщился и отмахнулся Йорис. – Хотя б бороду завил шуткам своим… И не называй меня «юношей».
- А как ихняя милость изволит предпочитать, чтоб ее называли?
- Звание «Братца Кролика» меня вполне всегда устраивало. Я в быту неприхотлив, - со смешком оскалил клыки Йорис.
- Заяц ты рогатый, вот кто, - отвечал Брайан. Эрик знал, что брат с удовольствием смотрит на его ровные и жутковатые зубы. Они для Брайана были символом некой особой силы, которую он всегда пытался приписать Химере. Эрик не мог понять, откуда у старшего родилась эта странная тяга к особости и избранности. – Просвети меня, какие чувствительные нюхалки твоего исторического и эстетического чутья я тебе сейчас оттоптал, отчего ты кроишь такую рожу?
Йорис отложил лютню и, откинувшись на спинку стула, скрестил руки на груди. Некоторое время он задумчиво молчал, заглядывая в окно и время от времени прикусывал нижнюю губу. За окном сентябрьские прохладные сумерки нахлынули на землю, а портеры торопились включить освещение, чтобы не допустить потоп первородной тьмы на вверенной их заботам территории. Огнями желтыми, оранжевыми и зеленоватыми горели офисы профессоров и стипендиатов, ярким прозрачным светом наполнялись некоторые кухни еще не заселившихся полностью студенческих корпусов, белым неоном резали глаза маленькие, но мощные прожекторы, прятавшиеся в траве и декоративных кустарниках, подобно чудовищным механическим светлякам. Какая безумная трата электроэнергии! Йорис подумал о том, что человек до сих пор панически боится темноты. Может быть потому, что в темноте он более всего рискует встретиться с самим собой? Интересно, а чего боялась Химера?
Завершив короткое раздумье, Эрик неожиданно спросил брата:
- Покурить не хочешь?
- Хочу, - слегка удивился тот, посмотрел на Эрика поверх очков.
- Лентяй. Пошли.
- Я же и лентяй…
- Ну, не я же.
- Ты-то д-о-о… Ты – логик! – развел руками Брайан.
Вышли. Брайан, явно заинтригованный, уже безо всякого подтрунивания помог Эрику управиться с передвижением, он гонял за сигаретами, открывал ему двери, и даже хотел поддержать под локоть, чему Эрик категорически воспротивился. В дверях на выходе они столкнулись с еще одним прошлогодним знакомцем, красавцем и спортсменом Росом Бакингемом, которого Брайан люто презирал за нелепое сочетание громкой фамилии и низкосословного происхождения, выдававшего себя во всем, от выспреннего языка в постах на Фэйсбуке, до одержимости поиском знакомств в элитных кругах.
Рос выказал искреннее удивление по поводу Эрикова состояния. Эрик скрипнул зубами, неопределенно махнул рукой; в ответ на вопрос «Что случилось?» он процедил что–то еще менее понятное, наподобие «дерьмо случается», и двинулся дальше с ощущением невыразимого стыда. Да, он пытался покончить с собой, что дальше?! Почему психические неурядицы в общественном сознании неизменно воспринимаются как обратная сторона моральных изъянов? Впрочем, и в речах Брайана, всегда с напором защищавшего право химеры нарушать устои и вообще быть «долбанутым на всю голову», Йорису чудилось нечто в высшей степени зловещее.
Выйдя из корпуса и медленно добравшись до кухонь, помещавшихся в низком сером здании средневековой постройки, Эрик и Брайан встали в затемненном сыроватом закоулке, куда не проникала колледжская иллюминация. Эрик привалился к выступу стены, чтобы разгрузить левую ногу, уперся локтями в костыли. Достав зажигалку, он дал прикурить старшему брату, потом зажег свою сигарету, которая выдохнула в черный ночной воздух клуб пряного дыма. Газовый язычок пламени блеснул в кошачьих глазах двумя зеленовато–желтыми зеркальцами, на мгновение придав лицу Эрика уже не просто хищное, а почти демоническое свойство.
- Так о чем ты хотел со мной покурить? – поинтересовался Брайан, с удовольствием делая затяжку. Своих сигарет у него никогда не бывало с тех пор, как он взялся бросать.
- Помолчи, – отозвался Йорис. – Мы слишком много вербализируем.
Брайан хмыкнул в ответ, а потом с сиплым смешком прошепталЖ
- Овада–сан, это вы вселились в Братца Кролика?
- Я тебе что сказал? – рыкнула Химера. – Помолчи и прислушайся.
Брайан и вправду на этот раз прислушался. Сквозь толстые каменные стены кухни едва уловимо доносились отголоски посудного позвякивания и оборванные звуки разговора на польском; горлицы ухали где–то под крышей музея Фиц Уильяма, и гравий на дорожке хрустел под чьими–то шагами; далеко за территорией колледжа по оживленной Тремпингтон стрит неслись автомобили.
- Не слышишь? – бархатный, чуть хрипловатый, словно на нем были царапины, голос Химеры тихо прошелестел над ухом у задумавшегося Брайана.
- Слышу, но что именно тебе нужно?
- Значит, не слышишь, – Йорис опять затянулся, тлеющий кончик сигареты зарыжел в темноте.
- А ты мне голову часом не морочишь, злыдень проклятый?
- А то мне другого, более достойного занятия, безусловно, не сыскать.


Living is easy with eyes closed misunderstanding all you see
 
StuSutcliffe
Охотник
Дата: Воскресенье, 29.12.2013, 20:47 | Сообщение # 3
Дух
Группа: Пользователи
Сообщений: 178
Статус: Offline

Награды: 7
- Ты слушай, слушай, - Йорис зажал между клыков сигарету и, чуть скалясь, поднял лицо к небу. Звезд было не разглядеть среди кисельного светового налета, многократно отраженного и рассеянного атмосферой.
- Ай, ходидо каброн… - отмахнулся Брайан.
Повисла еще одна долгая пауза. Оба стояли и молча курили, избегая смотреть друг другу в глаза. Эрик чего-то ждал от Брайана. Собственно, ждал он, когда сводный брат приоткроет маленький лючок в армированной железобетонной капсуле своего толстокожего скепсиса и впустит мысль, которая у Йориса кипела на душе. Несколько минут спустя старший нарушил молчание:
- Memento more? – произнес он и вопросительно поднял бровь.
- Угу, - кивнул Йорис, немного, пожалуй, удивившись. Брайан пристально посмотрел Химере в глаза, загадочно поблескивавшие изнутри. Он был одним из немногих, кто подолгу выдерживал Эриков взгляд. Даже приемные родители (не говоря о Сэмми) во время беседы всегда старались невзначай отвернуться, расположиться вполоборота к Химере, поставить между собой и Йорисом преграду, на которую можно иногда отвлечься. – Тик-так, Брайни, тик-так, слышишь? Nemini parcetur… – Эрик оскалил зубы в хищной ухмылке, под которой пряталась какая-то тайная мука. - Слышишь, как колеблются атомы в молекулах твоего стареющего с каждой секундой тела? Я, если очень сосредоточусь, могу расслышать сокращения твоего сердца. Оно с каждым ударом устает и изнашивается, понемногу рвутся его волокна, отмирают его клетки. Если ты хочешь вдохнуть хоть гран жизни в сухую, изжелта-серую мумию латинской поэзии XIII века, то надо ее поместить в близкий ей по свойствам физиологический раствор. Надо вспомнить о своем умирающем с каждым ударом сердце. Наша среда не для поэзии, среда эта есть нескончаемый и беспощадный праздник. Нам негде укрыться от его рева и толкотни, чтобы наедине помолчать вместе со своей смертью. Но те, кто распевал carmina potoria на пирушках в деревенских тавернах, жили среди смерча смерти, которая всегда стояла за плечом. Она была третьим собеседником в любом разговоре, каждое молвленное слово было ответной репликой на ее присутствие. В любой балладе про дефлорацию ясноокой селянки ты всегда сначала снимал шляпу и отдавал поклон Смерти, и только потом пилил в рощу. Горланя любую застольную песню, ты нет-нет, да посматривал в дальний угол, где тихонько сидела Она. И даже если ты, вконец напившись, осмеливался показать ей язык, ты отдавал себе отчет в том, что язык свой однажды прикусишь в последней судороге, когда настанет твой черед. Наш праздник отрицает смерть, но, поскольку его бессмертие - фальшивка, он превратил кончину, бывшую некогда началом новой жизни, в сугубо частную трагедию, наполненную глубочайшим одиночеством и ужасом. Раньше индивид являлся на свет побегом пышношумящего, вечного мирового древа, а сейчас он сам себе вселенная, самобытная и сверхценная, набитая призраками вещей и ложными потребностями – сиречь, доверху набитая самой собой. Вот пока ты не возродишь в себе из каких-то остатков ДНК ощущение конечной бесконечности своего бытия, помещающегося не у тебя в нейронах, а на границе между тобой и родичами, тобой и другим человеком, тобой и природой, ничего пристойного из нашей задумки у нас не выйдет. Посему же, господин Сорренто, незачет, посему только “I’m on the right track, babe, I was born this way…”
Брайан против ожидания не изверг в ответ лавового потока обжигающих и остроумных язвительностей. Он слушал Йориса со всем вниманием, а когда тот замолк, старший промолвил:
- А позволь-ка вопрос, братец Кролик, - сказал Брайан, прищуриваясь на Химеру. – А ты, когда садился за руль, захлебываясь от жалости к себе… ты представлял, как тебя будут хоронить-то?
- Мне становится от этой картины настолько пакостно, что и помирать стремно.
- А какие похороны ты хотел бы, mon frere?
Эрик пытался разгадать, что желает выяснить Брайан такими вопросами. Иногда между ними завязывались разговоры, которые стороннему слушателю показались бы слишком, неудобно, отталкивающе задушевными. Ни с кем другим Эрик не вел таких разговоров.
- А т-такие, каковых мне никогда не видать, - ответил Йорис после паузы. - Чтобы собралась куча народу и все обожрались пирогов в каком-нибудь захолустном кабаке, чтобы перепились и орали песни в мою честь. Чтобы з-затащили на поминальную пирушку каких-нибудь незнакомцев и рассказали им анекдоты из моей разгульной жизни. Чтобы прекрасная и хмельная от горя вдова в кожаном корсете сквозь слезы хохотала над непристойными шутками про ее почившего чорта с рогами. Однако я знаю, что в мою эпоху и в этой больной сплином культуре меня ожидает только унылое говно с белыми лилиями. Посему, повременим-с, - Эрик слегка поклонился.
- Тогда еще один вопрос, братец, - произнес Брайан и, напряженно, не мигая, продолжал вглядываться в мертвенно белевшую из-за грима, странную и аристократическую физиономию Химеры. – Ты всей этой хреноты среди книжной пыли UL нанюхался, или это твои нечеловеческие предки в тебе забормотали?
- Я так полагаю, для тебя х-хренота будет иметь больший престиж, если исходит от нечеловеческих предков? – Брайан хмыкнул в ответ и отвел взгляд. – Брайни, отчего ты такой мизантроп? Даже я не мизантроп, хотя мне больше трех квадратных человеков на километр не положено терпеть, а ты – самый натуральный!
- Это ты-то не мизантроп? – воскликнул Брайан, и его искреннее удивление в свою очередь искренне удивило Йориса. – Сие, по меньшей мере, противоестественно.
- Вот те раз! С этого места, будь любезен, поподробнее.
- А я тебе объясню…
- ¡Ay, chicos!
Брайан и Эрик синхронно обернулись. Брайан-то обернулся, как все оборачиваются, а вот Йориса в тот момент прелюбопытно было наблюдать. Кто имел возможность долгое время лицезреть Химеру в разных жизненных ситуациях, сказал бы со всей уверенностью, что у Химеры три режима биомеханики. Первый, относительно расслабленный и вялый, он перенял сознательно от окружающих, чтобы меньше выделяться, хотя всегда казалось, будто тело его говорит на чужом ему языке с иностранным акцентом. Второй включался рефлекторно, когда Эрику за долю мгновения требовалось восстановить равновесие, поймать что-нибудь, а в прежние времена еще и отразить неожиданную атаку расфамильярничавшегося братца. В такие минуты Йорис производил резкое, быстрое, меткое и не слишком даже грациозное движение, которое, тем не менее, без осечек давало нужный результат. Он никогда не падал, поскользнувшись, и даже в густой толпе, в спешке, не задевал прохожих. Однако случались трудно предугадываемые моменты, когда все телесные свойства Химеры, врожденные и приобретенные научением, фокусировались на одной, зачастую вовсе даже незначительной задаче, выявляя всю мощь его мускулатуры, всю экономность движения и точность его координации. Эрик казался одновременно диким зверем, напружиненным перед броском, и танцором, ожидающим, когда дадут музыку. Именно в такие моменты где-то на пределе чувствительности глаз окружающих замечал мощную и тонко направляемую инерцию его тела. И совершенно не по себе становилось от подсознательной догадки: у этого парня масса существенно больше, чем должна быть у человека его комплекции, а управляется он с ней, как все равно танго танцует.
Словом, когда Брайан и Эрик обернулись, показалось, что если б не костыли, Йорис пригнулся бы и рванул во тьму на голос пришельца, обнажая клыки и бритвенные ногти. На фоне стены Музыкальной Комнаты вычертился темный силуэт чуть полноватого, не слишком высокого человека. Брайан видел лишь черно-серую массу, заговорившую голосом докторанта Себастьяна Бьянко; Эрик же разглядел короткую бородку на круглом жизнерадостном лице, намечающиеся небольшие залысинки по бокам высокого интеллигентного лба и теплые смеющиеся глаза.
- ¡Aquí están, muchachitos! Los busco en todas partes, – силуэт всплеснул руками. - ¡Tíos, qué pasa! ¿Qué tal? – латинские интонации словно по волшебству растворяли тяжелую нависшую атмосферу оборвавшегося разговора.
- ¡De puta madre! - вскричал Брайан. - ¡Mira, quién ha venido! ¡Seba, hijo de una grán puta! ¡Ven acá, tío! – и направился к человеку, распахивая саженные объятия. Брайан любил сквернословить на неродном языке. Себа морщился, но снисходительно прощал.
После того, как Сорренто и Бьянко обнялись и гулко похлопали друг друга по спинам, Эрику показалось, что в результате химической реакции произошел взрыв средней силы, реторту разорвало, и по всей округе расплескался гремучий, певучий и веселый испанский диалект. Эрик понятия не имел, о чем клохчет налетевший на него Себастьян, пожимая ему руки, толкая в плечо и возбужденно обсуждая с Брайаном Эриковы костыли. А, впрочем, все было понятно. Эрик улавливал отдельные слова, отвечал по-английски, отчего Себа совершенно разомлел и погрузился со старшим Сорренто в бурливые романские волны, а Эрику почему-то сделалось хорошо и уютно оттого, что он ни черта не понимает в их трескотне. Все из-за того же Себы: Эрик не чувствовал в нем подвоха и мог расслабиться. Себастьян обладал таким примечательным свойством натуры, что при всей его выдающейся образованности и целеустремленности, житейской ловкости и пробивной силе талантов, он всегда оставался мягок и светел. Вовсе нельзя было его упрекнуть в недостаточной глубине или трезвости суждений, или в том, что он пасовал перед острыми темами, как случается с беззаботными сангвиниками. В Себастьяне было что-то карнавальное - добрая усмешка, которая расставляла все по своим местам и в некотором смысле возвышала его над многими житейскими явлениями. Даже неисправимый Брайан в компании Себастьяна заметно менял манеры и самый ход мыслей, а Эрик иногда задавался вопросом, отчего ему столь нравится проводить время втроем с аргентинцем и Брайаном? Не потому ли, что Брайни невольно трансформировался в того, кем Эрик в глубине души хотел видеть дорогого своего «братца Кролика». А хотел он его видеть, прежде всего, отбросившим вульгарно-ницшеанские заигрывания с самыми темными сторонами своей, а также Эриковой натуры. В присутствии Себастьяна казалось неуместным похваляться цинизмом, и Эрик не мог понять, почему он-то сам оказывает на брата прямо противоположное воздействие.

***
Просидели на кухне до глубокой ночи, опустошили обе припасенные Эриком бутылки кьянти и захмелели. Видимо, по этой причине, когда Эрик с Брайаном исполнили для Себы “Istud vinum, bonum vinum…”, всем троим только показалось, что они поют вполголоса. Ровно в 02:07 фурией влетела Уэнди. Она ничего не сказала – не смогла подобрать подходящих слов – но самый вид ее, ворвавшейся, полыхнувшей как из огнемета трусовато-яростным взглядом и немедля скрывшейся в коридоре, произвел несомненный эффект. Троица решила расходиться. Хотя должно признать, что пьяный Брайан чуть не помер со смеху, Эрику даже стало неловко за его театральное падение со стула и истерические нервные похрюкивания, не унимавшиеся с четверть часа.
На следующий день Эрику поступило первое замечание из Undergraduate Office.


Living is easy with eyes closed misunderstanding all you see
 
Форум » Фанфикшен » Ориджинал » Химера (Кому много вверено, с того больше взыщут)
Страница 1 из 11
Поиск:

AllStarz Top Sites OZON.ru

ТВ-СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННОЕ.РФ СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННОЕ-ТВ.РФ

Supernatural является собственностью The WB Network / The CW Network
Все используемые аудиовизуальные материалы, размещенные на сайте, являются собственностью их изготовителя (владельца прав) и регламентируются Гражданским Кодексом Российской Федерации, а также международными правовыми конвенциями. Вы можете использовать эти материалы только в том в случае, если использование производится с ознакомительными целями. Эти материалы предназначены только для ознакомления - для прочих целей Вы должны приобрести лицензионный продукт . Используемый формат кодирования аудиовизуальных материалов не может заменить качество оригинальных лицензионных записей. Все материалы представлены в заведомо заниженном качестве. Eсли Вы оставляете у себя в каком-либо виде эти аудиовизуальные материалы, но не приобретаете соответствующую лицензионную запись - Вы нарушаете законодательство РФ, что может повлечь за собой уголовную и гражданскую ответственность.

Все материалы, расположенные на сайте запрещено использовать без разрешения администрации сайта. Помощь сайту.
ТВ-СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННОЕ.РФ СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННОЕ-ТВ.РФ