| Майкл Джексон (Michael Jackson) |
| OksanaLOVE | Охотница Дата: Вторник, 23.08.2011, 19:17 | Сообщение # 46 |
Гость
Группа: Пользователи
Сообщений: 55
Статус: Offline
| Страх Майкла перед отцом
ШБ: Знаешь, Майкл, я помню, что осуждал своего отца, а потом перестал, потому что понял, что у него были свои трудности. У него была очень трудная жизнь, начавшаяся в страшной нужде в Иране. Евреям было непросто расти в Иране. Кто знает, на что было похоже его детство?.. Ты до сих пор осуждаешь своего отца?
МД: Раньше – да. Я так злился на него, бывало. Я заходил в свою комнату и просто кричал от гнева, потому что не мог понять, как человек может быть таким порочным и злым. Скажем, иногда, когда я уже спал, это было около 12 ночи – а я весь день записывался, пел, никаких игр, веселья – и он приходил домой поздно и говорил: «Открой дверь». А дверь закрыта. Он говорит: «Даю пять секунд и выбиваю дверь». И начинает бить по ней, ломая. Говорит: «Ты почему не подписал контракт?» Я такой: «Не знаю». Он: «Ну так подписывай. Если не подпишешь, я тебе покажу». И я думал: «О Боже, ну почему? Где любовь? Где его отцовская привязанность?» Я думал: «Неужели у всех так?» Он мог швырнуть тебя и ударить изо всех сил. А он был очень сильным.
ШБ: Понимал ли ты тогда, что ты для него – машина для зарабатывания денег?
МД: Да, абсолютно.
ШБ: Точно, как описывал Макколей Калкин? Так что ты чувствовал, что тебя используют?
МД: Да. И однажды – не хочется даже это повторять – однажды он сказал (Боже, благослови отца, потому что он делал некоторые удивительные вещи и был великолепен, он был гениален), но однажды он сказал: «Если кто-нибудь из вас, парни, когда-нибудь прекратит петь, я раздавлю вас, как горячую картошку». Это причинило мне боль. Можно было подумать, что он не думает, что у нас может быть сердце и чувства. Почему он не подумал, что это может нас обидеть? Если бы я что-либо подобное сказал Принсу или Пэрис, их бы это обидело. Нельзя говорить такого детям, и я этого никогда не забывал. Это влияет на наши сегодняшние отношения.
ШБ: Получается, если ты не будешь для него выступать, он не будет тебя любить?
МД: Он бы раздавил нас как горячую картошку. Так он сказал.
ШБ: Ваша мать когда-нибудь вмешивалась и говорила «Не слушайте его, он не то хотел сказать»?
МД: Она всегда была тылом, когда он выходил из себя – швырял нас, бил. Я слышу это как сейчас. (Передаёт её слова женским голосом). «Джо, не надо, ты их убьёшь. Нет! Нет, Джо, это слишком», - и тогда он ломал мебель, и это было ужасно. Я всегда говорил, что если бы у меня были дети, я бы никогда не вёл себя подобным образом. Я бы не тронул волоса на их головах. Говорят, что те, с кем плохо обращались, сами плохо обращаются с другими, но это неправда. Неправда. Я веду себя совершенно противоположным образом. Самое худшее, что я делаю – заставляю их недолго стоять в углу, и всё, и в это время с ними не общаюсь.
ШБ: Думаю, ты прав. Не могу согласиться, когда говорят, что те, с кем плохо обращались, сами плохо обращаются с другими. Что ж, значит, ты обречён быть плохим человеком?..
МД: Это неправда. Я всегда давал обещание себе, что никогда не буду таким. Если – это могло быть в фильме или универмаге – я слышу, как кто-то кричит на ребёнка, я не могу удержаться от слёз. Потому что я вспоминаю, как обращались со мной, когда я был маленьким. Я не могу сдержаться, меня трясёт, и я плачу. Не могу этого выносить. Это так тяжело.
ШБ: Когда мои родители разошлись, мы переехали, и отец жил от нас в 3,5 тысячах миль. Было трудно с ним сблизиться. Но я люблю его, стараюсь никогда его не осуждать, и я сделал над собой усилие, чтобы стать ближе к нему. Мы вынуждены серьёзно придерживаться библейского завета всегда почитать родителей. В Библии не говорится: «Почитайте их, если они того заслуживают». Нам просто дана заповедь их почитать. Они заслужили это просто тем, что дали нам жизнь.
МД: Я до сих пор боюсь отца. Он заходил в комнату – и, Бог знает, что я говорю правду – я много раз падал в обморок в его присутствии. Один раз точно, чтоб не соврать. Меня рвало перед ним, потому что когда он входил в комнату, появлялась эта его аура, у меня начинал болеть живот, и я знал, что мне сейчас будет плохо. Он сейчас сильно изменился. Время и возраст его изменили. Он встречается с внуками, хочет быть лучшим отцом, чем был. Такое впечатление, что корабль сошёл с курса, а мне так трудно принимать этого другого человека, который уже не тот человек, с которым я вырос. Хотелось бы мне, чтобы он понял всё это раньше.
ШБ: Так почему же ты до сих пор его боишься?
МД: Потому что на мне шрамы, раны.
ШБ: Значит, ты до сих пор смотришь на него как на того человека, которым он был. Тебе тяжело увидеть в нём обновлённую личность?
МД: Не могу этого сделать. Я перед ним как тварь дрожащая. Как-то он спросил: «Почему ты меня боишься?» Я не мог ответить. Хотел сказать: «Знаешь ли ты, что ты сделал?» (голос срывается) «Знаешь ли ты, что ты со мной сделал?»
ШБ: Мне важно услышать это. Потому что как твой друг и как человек, которого всё время о тебе спрашивают, мне так важно понять всё это. Важно, чтобы мир всё это понял. Видишь ли, Майкл, никто бы не посмел судить о тебе так сурово, если бы услышал это. Люди скорее старались бы вникнуть в причину твоих страданий, чем просто выносили бы тебе приговор. Ты зовёшь его отцом или Джозефом?
МД: Нам не разрешалось называть его отцом, когда мы росли. Он говорил: «Не называйте меня папой. Я Джозеф». Вот так он нам говорил. А сейчас он хочет, чтоб его звали папой. Мне это трудно. Я не называю его папой. Он настаивал на этом: «Не называй меня папой. Я Джозеф». Мне нравится, когда Принс и Пэрис называют меня папой или как итальянские дети говорят «папа» или еврейские «поппи». Так мило, и как можно не чувствовать гордость от этого? Это же твоё продолжение.
ШБ: С какого возраста он просил вас не называть его отцом?
МД: С самого раннего, и до времени «Off the Wall», «Thriller».
ШБ: Может, ему так легче было исполнять свои профессиональные обязанности?
МД: Нет. Он хотел чувствовать себя этаким молодым жеребцом. Он был слишком крут, чтобы быть папой. Он был – Джозеф! Не дай Бог он услышит, что я говорю о нём такое…
ШБ: Где-то я читал, что твоя мама хотела развестись, и даже подавала заявление, или нет?
МД: Не знаю, подавала ли, может быть. Нет, нет, она не подавала. Она хотела, много раз, из-за других женщин или из-за того, что с ним было трудно. Но по религиозным соображениям она могла развестись только на почве прелюбодеяния. Он давал много поводов, она знала об этом. Но она настолько святая, что не могла расстаться с ним. Она знала, чем он занимается, уходя, и он приходил и ложился с ней рядом, а она настолько праведна – я никого не знаю, кто мог бы с ней сравниться. Она как Мать Тереза. На Земле очень мало таких людей.
ШБ: Значит, она испытала много страданий и сохранила свою чистоту. Кажется ли тебе, что она уже слишком долго страдает? Что ей не стоило бы мириться с этим?
МД: Мы даже упрашивали её развестись с ним. Мы говорили: «Мама, разведись». А она всегда: «Оставьте меня в покое. Нет!» Мы говорили: «Отделайся от него», мы даже кричали, когда были маленькие: «Разведись!» Но много лет мы слышали, как во двор въезжает его машина. Он всегда водил большой Мерседес, а водит он очень медленно. «Джозеф приехал, Джозеф дома, быстрее!» Все разбегаются по комнатам, стучат дверьми.
ШБ: Так сильно вы его боялись?
МД: Да. Я всегда говорил: «Когда я буду приходить домой, я хочу, чтобы мои дети бежали к дверям с криком «папа», и прыгали вокруг», и мои дети так и делают. Мне хотелось совсем не такого. Я не хотел бы, чтобы они убегали.
Защитник Дженет
ШБ: Позволь мне поделиться одной мыслью. Ты сказал, что отец унижал тебя, когда ты был на концерте, и он доводил тебя до слёз, а потом выпихивал на сцену ко всем этим девочкам, которые были в тебя влюблены… зачем? Чтобы показать свою власть над тобой?
МД: Ну, хм, нет. Он не делал это на сцене. Мог после шоу, когда в комнате было полно девчонок. Он любил привести девочек в номер, мой отец. А после шоу мы перекусывали что-нибудь, или занимались чем-нибудь ещё, и номер уже был забит хихикающими девочками, которые были в нас влюблены. Они шептали: «О Боже», дрожали. И если я говорил и что-то происходило, что ему не нравилось, он смотрел на меня как… у него был такой взгляд, которым он мог напугать до смерти. Он давал мне пощёчину, изо всех сил, а потом вышвыривал в большую комнату, где они все стояли, а по моему лицу текли слёзы, и вот что было делать, а?
ШБ: А сколько лет тебе было? (Принс на заднем плане кричит: «Нам три!» Все смеются)
МД: Хм, кажется, не больше 12… 11, что-то вроде того.
ШБ: И это были первые моменты в твоей жизни, когда ты ощущал стыд? Настоящее унижение?
МД: Нет, были и другие моменты. Он делал нечто грубое… жестокое… Я не знаю, почему. Он был грубым. То, как он избивал, было очень жестоко, понимаешь? Он сначала заставлял тебя раздеться догола. Потом намазывал тебя маслом. Это был целый ритуал. Он намазывал тебя маслом, чтобы когда о тело ударял железный провод (имитирует звук губами), понимаешь?.. И хотелось умереть на месте, и у тебя были следы от ударов на лице, на спине, везде. И я всегда слышал, как мама кричала: «Нет, Джо! Ты убьёшь их. Ты их убьёшь, нет!» А я просто сдавался, потому что я ничего не мог сделать. И я ненавидел его за это, ненавидел. Мы все ненавидели его. Мы говорили маме, говорили друг другу, и я никогда не забуду, как Дженет и я, мы говорили: «Дженет, закрой глаза». Она такая: «Хорошо, закрыла». И я говорил: «Представь Джозефа в гробу. Он мёртв. Тебе его жаль?» И она: «Нет». Ну вот так. Вот во что мы играли детьми. Настолько мы его ненавидели. Я такой: «Он в гробу, умер. Тебе было бы жалко его?» И она: «Не-а», вот так. Так мы злились на него. А сегодня я люблю его, но он был страшен, Шмули. Он был жёстким.
ШБ: Но вы осознавали, что вашу детскую природу уже что-то испортило, ведь вы испытывали такое чувство, как ненависть? Думали ли вы, что надо найти способ от этого избавиться?
МД: Да, мне хотелось стать таким замечательным артистом, чтобы меня любили в ответ.
ШБ: В общем, ты думал, что тебе удастся его изменить. Если ты… в общем, ты думал, что если ты станешь великим артистом, очень успешным, а ты и стал таким, и стал успешным, и тебя полюбил весь мир, то твой отец тоже полюбит тебя.
МД: Ага.
ШБ: И ты таким образом его изменишь.
МД: Ага. Я надеялся, что смогу, и надеялся, что смогу получить любовь от других людей, потому что, видишь ли, я очень в этом нуждался. Всем нужна любовь, всем. Это самая важная вещь. Поэтому мне так плохо при мысли о детях, которые сидят в этих приютах и больницах, одни-одинёшеньки, а там их привязывают к кроватям – привязывают, потому что у них не хватает персонала. Я им говорю: «Вы что, с ума сошли?» И я подхожу к каждой кровати, развязываю их, освобождаю. Говорю: «Это не дело – так поступать с детьми. Нельзя их привязывать». В некоторых странах их привязывают цепью к стене, как в Румынии. И детям приходится спать в своих нечистотах.
ШБ: Ты чувствуешь, что становишься ближе к людям благодаря своей чувствительности к их боли?
МД: Да, я всегда особенно часто обнимаю Мушки (моя старшая дочь, которой в то время было около 12-ти) потому что чувствую её боль. Ей очень больно. Когда Дженет располнела, она много плакала, моя сестра Дженет. Она решила, что сбросит весь этот вес. «Я его сброшу». И она сделала это. Она была тогда очень несчастна.
ШБ: Ты защищаешь свою младшую сестру?
МД: Да, я решил, что заставлю её сбросить вес. Я плохо поступал с ней. Я её дразнил, чтобы она захотела похудеть. Мне не нравилось, что она такая. Мне это не нравилось, потому что я знал, что ей придётся трудно.
ШБ: Как тебе удалось убедить её решить эту проблему?
МД: Я сказал, что тебе надо похудеть, потому что ты выглядишь как жирная корова. Я говорил и говорил это, и с моей стороны было жестоко так поступать. Она говорила: «Заткнись!» А я говорил: «Сама заткнись». Но я поставил себе цель заставить сестру выглядеть хорошо, потому что глубоко в сердце я люблю её и хочу, чтобы она сияла, а когда она стала звездой, знаешь… записи, я был так счастлив и горд, потому что она всего этого добилась.
ШБ: Ты до сих пор покровительствуешь Дженет?
МД: Да, да… Только хотел бы, чтобы мы были ближе. Мы близки духовно, но не как семья. Из-за того, что мы ничего не празднуем, у нас нет поводов собираться вместе. Хотелось бы, чтобы нас воспитали с этим. Мне так нравится то, что я видел у вас, ребята, этот обряд благословения, он так сильно трогает меня. Я понимаю, почему вы так близки с детьми, это прекрасно.
Вечером в пятницу, когда начинается еврейская суббота, мы с женой благословляем своих детей, одного за другим, чтобы они росли похожими на великих библейских героев, патриархов и матерей еврейского народа. Майкл присутствовал на этом обряде несколько раз в качестве гостя за субботним столом в нашем доме. Он всегда внимательно наблюдал, как мы благословляем детей.
Болезненное благословение: всё, что мне было нужно, это быть любимым.
ШБ: Бог всегда отвечал на твои молитвы?
МД: Обычно да. Абсолютно. Потому я и верю.
ШБ: Чувствуешь ли ты, что Он был с тобой в самые трудные моменты жизни?
МД: Была одна вещь, о которой я просил, но не получил. Она не материальная. Я сейчас скажу нечто, о чём никогда не говорил, и это правда. У меня нет причин лгать тебе, и Бог знает, я говорю правду. Думаю, весь мой успех, вся моя слава – а я всего этого хотел – всего этого я хотел потому, что хотел быть любимым. Вот и всё. В этом – истинная правда. Я хотел, чтобы люди меня любили, истинно любили меня, потому что я никогда по-настоящему не чувствовал себя любимым. Я знал, что у меня есть способности. И я подумал: может, если я отточу своё мастерство, люди будут любить меня ещё больше. Я просто хотел, чтобы меня любили. Думаю, очень важно – быть любимым и говорить людям, что и ты их любишь. Смотреть в их глаза и говорить об этом.
ШБ: Но Майкл, обратная сторона всего этого – то, что если бы ты получил огромную порцию любви в детстве, ты не стал бы работать так самоотверженно, чтобы завоевать успех.
МД: В том-то и дело. Поэтому я и не хотел бы ничего менять, потому что всё сложилось к лучшему.
ШБ: Можно сказать, что ты сумел превратить пренебрежение в благословение?
МД: Да.
ШБ: Помню, что ответил Пол Маккартни на вопрос о тебе, когда ты стал большой звездой. Кто-то ему сказал: «Майкл Джексон – он ведь наверняка кончит как все эти рок-звёзды – смерть в тридцать лет, наркотики?» А Маккартни сказал: «Нет. У Майкла совершенно другой характер. Он не ругается, он не пьёт». Знал ли ты о себе, что у тебя есть характер, с которым, если так продолжать и дальше, тебя не сломает ни слава, ни успех?
МД: Да. Я всегда был довольно целеустремлённым. Я всегда ясно видел то, что хотел сделать, цели, которых хотел достичь, и ничто не могло меня остановить. Я собираюсь с силами и знаю, чего хочу и как этого достичь, и при этом не распыляюсь по сторонам. И хотя иногда меня подстерегают неудачи, я продолжаю гонку, испытывая себя на прочность, чтобы достичь этих целей. Вот что держит меня на этой дистанции. Я упорный.
ШБ: Если ты совершенно доволен тем, кто ты есть, что ты скажешь о… ты сказал, что ничего бы не изменил, потому что знаешь, что каким бы ни был твой опыт в детстве, он привёл к тому, кем ты стал, к этому успеху. Так ты и не сделал бы ничего иначе?
МД: Нет. Я чувствую боль других детей благодаря моему прошлому, и я счастлив этим.
 
Сообщение отредактировал OksanaLOVE - Вторник, 23.08.2011, 19:21 |
| |
| | |
| OksanaLOVE | Охотница Дата: Пятница, 26.08.2011, 21:17 | Сообщение # 47 |
|
Гость
Группа: Пользователи
Сообщений: 55
Статус: Offline
| "Записи бесед с Майклом Джексоном" Шмули Ботич (продолжение)
Роуз Файн: домашняя учительница Майкла
Мы с Майклом говорили о Роуз Файн, его домашней учительнице, которая сопровождала «Пятёрку Джексонов» на гастролях. Майкл сохранил привязанность к ней, когда он стал взрослым и помогал ей финансово всю оставшуюся жизнь. Беседа начинается с обсуждения путешествий в самолёте.
МД: Это оставило шрам в моей душе.
ШБ: Что?
МД: Когда турбулентность, а ты летишь и думаешь: мы не выживем.
ШБ: Помнишь ту историю, которую ты мне рассказывал о своей еврейской учительнице?
МД: Роуз Файн?
ШБ: Однажды ты рассказал мне по телефону, что у неё была привычка говорить вам, что если в самолёте летит монахиня, то все умрут.
МД: Она говорила: «Всё хорошо, мы сидим в самолёте, и у нас очень много веры. Я проверяла… в самолёте нет монахинь». Я всегда в это верил.
ШБ: Ты всё ещё ищешь монахинь в самолёте?
МД: Я думаю об этом! Никогда не видел в самолёте монахинь. Она (Роуз Файн) очень мне помогала тем, что держала меня за руку и прижимала меня к себе. После концерта я, бывало, вбегал в её комнату. Мы читали, пили тёплое молоко. Мне это так было нужно. Она всегда говорила мне: «Двери всегда открыты», и оставляла их открытыми.
ШБ: Возможно ли, чтобы человек, не являющийся биологическим родителем, любил ребёнка так же, как любит своего? Ты всех детей любишь так же, как Принса и Пэрис?
МД: Абсолютно.
ШБ: Я всегда замечал в тебе самое удивительное качество. Например, если я говорю: «Принс и Пэрис красивы», ты всегда говоришь: «Нет. Все дети красивы». Ты никогда не даёшь мне хвалить только Принса и Пэрис.
МД: Для меня это так. Я вижу красоту во всех детях. Они все для меня красивы. Я всех их люблю одинаково. У меня бывали споры об этом с людьми, которые не могли с этим согласиться. Все говорят, что своих надо любить больше всех.
ШБ: Хотя Роуз Файн не была твоей биологической матерью, окружала тебя материнской заботой?
МД: Да, и как же я в этом нуждался. Я никогда не был, очень редко был с мамой, когда был маленьким, а у меня замечательная мать. Я вижу в ней ангела, но я всегда уезжал, всегда был на гастролях, мы ездили с концертами по всей Америке, за границу, выступали в клубах – почти всегда были в разъездах. Её любовь мне очень помогла. Мы заботились о ней с Дженет, пока она не умерла. Она умерла не так давно.
ШБ: Как ты думаешь, может быть, мы упомянем её в нашей детской программе?
МД: Да, пожалуйста. Она заслуживает того, чтобы её помнили.
ШБ: Сколько ей было лет?
МД: Она никогда не говорила. Думаю, когда она умерла, ей было за 90. Она говорила: «Когда я от вас уйду, скажу, сколько мне лет». Но когда она ушла, всё равно не сказала. Она была с нами с первого нашего профессионального турне, и пока мне не исполнилось 18. Первое турне было после того, как мы прославились с первым хитовым синглом. У неё были полномочия… скажем, какой-нибудь концерт мог начаться поздно, а она всегда имела право остановить представление, потому что Министерство просвещения не разрешало детям выходить после определённого времени. Но она всегда позволяла, чтобы шоу продолжалось. Она не могла обидеть зрителей.
ШБ: А днём она давала вам уроки?
МД: Ага.
ШБ: Обычные уроки, как в школе? Математику, английский? Она обучала сразу всех пятерых?
МД: Да, всех сразу, по три часа. Она учила и Дженет, всех.
ШБ: Расскажи мне о ней ещё.
МД: Да… Роуз умерла в этом году. Мы с Дженет платили за то, чтобы за ней присматривала сиделка, и за больницу, и если у неё ломался телевизор или электричество, или что-нибудь ещё ломалось в доме, мы оплачивали её расходы. Теперь болеет её муж, так что я забочусь и о нём. Потому что мы чувствовали, что она нам как мать, а о матери нужно заботиться.
ШБ: Ты правда это чувствовал?
МД: Абсолютно. Она была больше чем учитель, и я был так огорчён, что она умерла, а я был очень-очень далеко. Я не мог приехать. Я был в Швейцарии, и Ивви (секретарша Майкла) позвонила мне по телефону и сказала, что она умерла. Я так: «Что? Я в Швейцарии. Я не могу…» Я очень расстроился, но сделал всё, что мог.
Было очень больно, когда я приезжал к ней и говорил: «Миссис Файн, это Майкл», а она говорила: «Ты не Майкл». Я говорил: «Майкл!» А она: «Не говори, что ты Майкл. Ты не Майкл». Что-то происходит с мозгом старых людей, они никого не узнают. Это так больно. Старение – не всегда благородно. Оно печально.
ШБ: Как ребёнок мог бы с таким справиться? Ты постарался сохранить молодость, игривость, всё то, о чём мы говорим. Тебе кажется, что старение – это проклятие?
МД: В какой-то степени, когда тело перестаёт тебе служить. Но когда старый человек впадает в детство, я видел такое, он становится очень игривым, ребячливым. Я очень хорошо отношусь к старикам, потому что у них есть качества ребёнка. Каждый раз, как я попадаю в больницу, я всегда нахожу способ проникнуть в другую палату, чтобы пообщаться со стариками. Как раз пару дней назад я делал это, когда ездил в больницу, а они были так милы, так рады, как мог бы радоваться ребёнок. Они говорят: «Заходи», и мы разговариваем. С ними легко и хорошо.
ШБ: Итак, жизнь – это почти круг. Начинаешь с детства, проходишь через этап взросления, что не всегда безболезненно. В этом множество негативных сторон. Но когда ты подходишь к старости, ты как бы возвращаешься снова в эту невинность, игривость. У тебя появляется больше времени, как у детей. Думаю, поэтому мои бабушка и дедушка так хорошо находят общий язык со своими правнуками.
МД: Старики и дети очень похожи. Они беззаботны, просты, милы. Это почти духовное ощущение. Я не так часто хожу в гости к старикам, как посещаю дома престарелых. У многих болезнь Альцгеймера, они никого не узнают. Но у меня хорошие отношения со стариками. Я люблю с ними разговаривать, они рассказывают столько всего о временах своего детства, какой тогда был мир. Я люблю это. В Нью-Йорке жил когда-то старый еврей, который сказал мне: «Будь всегда благодарен за свой талант и всегда помогай бедным. Помогай людям. Когда я был мальчиком, отец мне сказал: «Вот эту одежду и этот хлеб мы сейчас упакуем, а ты пойдёшь по улице и будешь стучаться в дома, класть на крыльцо пакет и убегать!» Я спросил: «Зачем мне убегать?» И он сказал: «Потому что когда они откроют дверь, мне бы не хотелось, чтобы они испытывали неловкость. У каждого человека есть гордость. В этом и состоит истинная благотворительность»». Я навсегда запомнил эту историю. Это здорово, ведь правда? Он всегда так поступал.
ШБ: А ты жертвовал так, чтобы никто не знал?
МД: Да, я не размахивал флагом. Он (тот человек, о котором рассказывал Майкл) говорил, что настоящая благотворительность исходит из сердца и не ждёт благодарности, и когда он убегал, никто не знал, кто оставил подарок. Было похоже, что Бог оставляет его там, понимаешь? Это прекрасно. Я навсегда это запомнил. Когда я услышал эту историю, мне было лет 11. Помню, он был добрый старик, этот еврей.
В иудейской религии высшей формой благотворительности является та, при которой дающий не знает имени берущего, а берущий не знает дающего. Отсюда традиция каждый день откладывать деньги на благотворительность в отдельную копилку или в публичный фонд, откуда деньги затем перечисляются на нужды бедных.
ШБ: Придерживалась ли она (Роуз Файн) иудаизма? Соблюдала ли обряды? Или она была просто еврейкой по национальности?
МД: Что ты имеешь в виду?
ШБ: Воздерживалась ли она от поездок в субботу, ела ли только кошерную пищу, вот в этом смысле?
МД: Я не помню. Она много рассказывала мне о еврейском народе. Не знаю, ела ли она кошерную пищу, но я всегда за неё переживал, потому что у неё был очень больной сын. Он был доктором, рано умер, и я помню, какой потухшей и печальной была она в день его смерти. Он был прекрасным врачом, окончил Гарвард, был таким высоким, красивым. Он был очень таким интеллектуалом. Не могу представить, как тяжело потерять такого сына. Я вообще не могу представить, как это – потерять ребёнка.
ШБ: Узнал ли ты от Роуз Файн что-нибудь об иудаизме?
МД: Она рассказывала о еврейской культуре. И я никогда не забуду, как в детстве мы поехали в Германию, а она как-то очень притихла. Я спросил: «Что случилось, мисс Файн?» Знаешь, дети ведь чувствуют, если что-то не так с матерью. Она сказала: «Мне здесь не нравится». Я спросил: «Почему?» Она сказала: «Здесь пострадало множество людей». Тогда я впервые узнал о концлагерях, от неё, раньше я об этом не знал. Никогда не забуду это чувство. Она сказала, что там ей было холодно. Замечательный человек. Она познакомила меня с удивительным миром книг и чтения, и я был бы другим, если б не она. Я ей многим обязан, поэтому и посвящаю новый альбом ей.
ШБ: Как ты думаешь, она относилась к тебе, как к сыну?
МД: Она называла меня сыном. Каждый раз, когда мы входили в самолёт, люди видели семерых чёрных детей и чёрного отца, все с большими афро на головах, и с ними маленькую пожилую еврейку. Некоторые останавливали её и спрашивали: «А вы им кто?» И она говорила: «Я мама». Она каждый раз так отвечала, и от неё отставали. Замечательно. Она была необыкновенная. Я не мог без неё.
ШБ: Её любовь была безусловной?
МД: Да.
ШБ: Как ты думаешь, безусловная любовь может быть между двумя не связанными родством людьми?
МД: О Боже, да конечно! Думаю, у неё я этому и научился, я видел эту любовь, ощущал её. Не имеет значения ни кровное родство, ни цвет кожи, ни вера. Любовь есть любовь, она разрушает любые барьеры, ты её просто чувствуешь. Я её вижу в глазах детей. Когда я вижу детей, они как маленькие беспомощные щенята. Такие хорошие! Как можно их обижать? Они так удивительны.
ШБ: Она умерла в этом году. Значит, ты ещё скорбишь. Как ребёнок справляется со скорбью? Ребёнок живёт в раю, совершенном мире, который мы пытаемся себе лишь представить. Позже взрослые развращаются своими войнами, завистью, цинизмом, и вдруг приходит смерть, а с ней может столкнуться даже ребёнок. Каково твоё отношение к смерти? И как ребёнок справляется с ней?
МД. Да… Мне приходилось сталкиваться со смертью, и это очень тяжело.
Часть 2
Годы в рядах Свидетелей Иеговы. Религия
ШБ: Как ты думаешь, ненависть к человеческой гордости происходит из твоего религиозного воспитания?
МД: Оно не раз было источником боли и не раз помогало мне.
ШБ: Каким образом оно приносило тебе боль?
МД: Эээ… (долгое молчание) Когда в прошлом я делал некоторые вещи, не осознавая, что они противоречат религии, и меня за это порицали, это меня почти сломало. Кое-что из того, что я делал как артист, оказывалось нарушением правил, чего я не мог понять, и когда меня подвергли суровой критике, я был очень задет. Меня почти уничтожили. Мама видела, как это было.
ШБ: Ты говоришь об их неодобрении, они тебя отвергали?
МД: Когда я впервые станцевал лунную походку на 25-летии «Мотаун», мне сказали, что я исполнил низкопробный танец, грязный, и многие месяцы мне говорили, что я больше не должен так танцевать. Я сказал, что 90,9% любого танца – это движения бёдрами. Мне говорили: «Мы не хотим, чтобы ты так делал». Так что какое-то время я обходился без этих движений. Потом я снял «Триллер» со всеми этими призраками и упырями, и мне сказали, что это демоническое произведение, прославляющее оккультизм, и Брат Джексон не может быть в этом замешан. Я позвонил своему адвокату и, плача, просил: «Уничтожь плёнку, скажи, чтоб её уничтожили». Благодаря тому, что он не пошёл мне навстречу, у людей сегодня есть возможность смотреть «Триллер». Меня заставили стыдиться того, что я сделал, до такой степени, что я даже отдавал распоряжение уничтожить видео.
ШБ: Итак, ты видел две стороны религиозности – любящую сторону, которая учила тебя ненавидеть гордость и унижение, но кроме этого ты подвергся тому, что можно назвать мелочностью и нетерпимостью.
МД: Дело в том, что они иногда небеспристрастны. Не думаю, что Бог хотел, чтобы было так. Вот я не праздновал Хэллоуин много лет, а сейчас праздную. Я так много потерял. Это же здорово – ходить по домам, а люди тебя угощают. В мире должно быть больше таких традиций, это нас сближает!
ШБ: Вы берёте с собой Принса и Пэрис?
МД: Обязательно, у нас есть друзья в нашем районе, к которым мы ходим, а они угощают нас конфетами. Мне хочется показать детям, что люди могут быть добры. Мы складываем конфеты в сумку, а потом (шепчет) я меняю обычные конфеты на леденцы в виде глаз.
ШБ: Вчера вечером я разговаривал с Эндрю Салливаном, журналистом, бывшим редактором «Новой республики». Мы спорили о гомосексуализме в университете, а потом говорили о тебе, и ему было удивительно услышать о тебе что-то хорошее. Он сказал: «А почему я ничего об этом не знаю?» Я сказал: «Не знаю». Ты так глубоко рассуждаешь, Майкл, вот как сейчас о сути Хэллоуина, да ты просто должен делать пресс-релизы о таких вещах. «Суть праздника Хэллоуин в том, что дети узнают, как добры могут быть незнакомые люди». Мне это нравится! Это хорошая мысль. В этом празднике появляется нечто более значимое, чем просто хождение по улицам и выпрашивание сладостей.
МД: Под своей маской я плачу. Правда. Когда я хожу с ними, и люди говорят «Откройте сумку» - я думаю, как много я потерял в детстве. Я не знал, что это так… Ты смотришь им в лицо, а они дарят тебе подарок. Это замечательно. Дети приходят, открывают сумку, а потом говорят: «О, посмотри на это!» - они так живо откликаются. Думаю, это очень добрая традиция. Это то, в чём я горд за Америку.
Считал ли Майкл, что он избран Богом?
Была ли у него некая целительная сила?
ШБ: Иисус сказал: «Пустите детей приходить ко Мне». У него столько поразительных высказываний о детях! Многие святые уделяли детям своё время. Ты отождествляешь себя с подобными людьми? Чувствуешь ли ты, что Бог дал тебе больше, чем просто музыкальный талант?
МД: Да, несомненно.
ШБ: …постой. Я считаю, что на Земле у тебя особая миссия. Как у любого человека. Невозможно отрицать, что ты пользуешься редкостной известностью. И важно направить свой авторитет в нужное русло. Это значит, Майкл, если ты хочешь стать кем-то вроде учителя, а не просто выдающимся в сфере развлечений человеком, тебе нужно определиться, что ты несёшь, что ты оставишь людям. Тогда твоя известность может стать для тебя спасением. Я вообще думаю, что слово «развлечение» тебя немного принижает. Ты не развлекаешь, и тебе нужно всегда стремиться быть гораздо большим, чем просто артист. Как ты мне уже не раз говорил, никто бы не смог делать то, что делаешь ты, просто развлекая народ. Эдди Мёрфи развлекает. Он великолепен. Люди смеются. Но никто не живёт в палатках напротив его дома. Ты знаешь, что я хочу сказать. Тебе дана какая-то сила, и тебе нужно определиться, чего ты хочешь достичь с её помощью, как ты собираешься её использовать для Бога и людей? И это должно касаться не только тебя. Это должно быть целью, благородной, возвышающейся над просто развлечением людей. Видишь ли ты себя в такой ипостаси? Ты чувствуешь, что Бог дал тебе определённый дар исцеления?
МД: Да.
ШБ: И когда ты разговариваешь с Гэвином, ты исцеляешь его, а не просто разговариваешь?
МД: Я знаю, что исцеляю его, я встречал детей, которые просто купали меня в своей любви. Им хочется просто дотронуться до меня, обнять, взяться за руку и плакать, и не отпускать. Они меня даже не знают. Иногда, когда мы гуляем, ты увидишь, когда я просто куда-то иду, матери берут на руки детей и дают их мне, чтоб я их подержал. «Дотронься до моего ребёнка, дотронься, обними его!» Это не так, как поклоняются герою, не то, что описывают религии как поклонение идолу.
ШБ: Это не поклонение идолу? Почему, потому что они тебе не кланяются? Потому что они становятся счастливее рядом с тобой? Приближаясь к тебе, люди чувствуют себя невесомыми, им кажется, что они могут чуть ли не ходить по воде. Почему же это не поклонение?
МД: Да, потому что моя религия учит нас, что так поступать нельзя. Если бы я пошёл в свою церковь, ко мне бы там никогда не отнеслись так, как в твоей церкви.
Когда я взял Майкла в синагогу в субботу, люди очень радостно приветствовали его. В церкви Свидетелей Иеговы было запрещено относиться к Майклу не так, как в любому другому человеку. В случае с синагогой мы намеренно не говорили верующим, что придём, потому что он хотел, чтобы его визит был частным, а я хотел, чтобы Майкл ощутил красоту и чистоту Субботы, необременённый шумихой вокруг своей персоны. Но когда люди его увидели, они подбежали, чтобы поприветствовать его и пожать ему руку.
МД: Они могли проявлять радушие после церемонии: «Здравствуй, Брат Джексон. У тебя всё в порядке?» Но обниматься или говорить: «О, о, мы тебя любим» - они бы не стали. Они бы почувствовали, что это идолопоклонство, а это плохо. Плохо, что заходит так далеко. Но ничего плохого нет, когда говорят: «Спасибо, мы тебя так любим».
Близость к Богу
ШБ: Ты получаешь удовольствие от выступлений и занятий музыкой?
МД: Да. Я люблю этим заниматься. Если б это не доставляло удовольствие, я бы этим не занимался. Я занимаюсь этим, потому что по-настоящему это люблю. Нет большего счастья, чем танцевать и выступать на сцене. Это как прославление. И когда ты достигаешь такого состояния, в которое погружаются многие артисты, когда они становятся одним с музыкой, с аудиторией, - когда ты входишь в это состояние, ты как бы погружаешься в транс, вы с аудиторией как бы перенимаете свойства друг друга. Вы начинаете отображать друг друга, чувствовать, что будет в следующий момент. Нужно знать, куда ты направляешь эту силу, и откликаться. Это как игра в пинг-понг. Это как перелёт птиц, и все в стае знают, куда они летят. Или как косяки рыб. Они общаются телепатически, они все на одной волне. То же самое происходит, когда ты на сцене: ты единое целое с музыкантами, с танцем, с музыкой, и ты как бы в трансе. Господи, и все эти люди – они как будто у тебя на ладони. Это невероятно. Чувствуешь, как эта сила тебя трансформирует.
ШБ: Что это за сила, которая даёт тебе такие ощущения? Это божественное?
МД: Это божественно, это чисто, это откровение. Я не хочу, чтобы это звучало с каким-то религиозным оттенком, но эта энергия божественна. Кто-то называет это духом, как чьё-то присутствие наполняет помещение. Кто-то рассуждает об этом более приземлённо. Религии часто принижают значение этого, потому что они говорят об этом как о чём-то демоническом, культовом, дьявольском. Это не то. Это от Бога. Это чистая богоподобная энергия. В ней чувствуется божественный свет.
Иногда я выступаю – как на 25-летнем юбилее «Мотаун» - или исполняю «Billie Jean», или когда я впервые показал «лунную походку», публика кричала. Я делаю всего маленький шажок - и все кричат, ты взмахиваешь рукой – и все «Аааааа!», что бы ты ни делал. Я просто погружаюсь в транс от всего этого. Такое впечатление, что я это всё только чувствую, а не слышу. Я отрешаюсь от всего. Когда песня заканчивается, и ты открываешь глаза, видишь реакцию зала, и удивляешься, потому что ты был в другом мире. Я был там в тот момент, в момент работы.
ШБ: Так что в этом ты ни под кого не подстраиваешься. Возможно, в этом и есть твоя сила как исполнителя. Ты никогда не делал то, что хотят люди, в том смысле, чтобы кого-то успокоить, под кого-то прогнуться.
МД: Нет.
ШБ: Можешь ли ты научить этому других? Если в такие моменты твоё сердце переполняет горечь или ненависть, в эти божественные моменты, как ты их называешь, - очищается ли твоё сердце?
МД: Очищается. Ты становишься выше всего этого. Потому я и люблю это, потому что тебя уносит туда, где никто ничего не может делать. Всё уходит. Это точка невозврата. Это так чудесно. Ты взлетаешь. Это можно почувствовать, и это не значит, что… и все, кто находится в зале, принимают в этом участие.
Сообщение отредактировал OksanaLOVE - Пятница, 26.08.2011, 21:23 |
| |
| | |
| Amber_19 | Охотница Дата: Суббота, 28.01.2012, 19:54 | Сообщение # 48 |
Муза
Группа: EliteGamer
Сообщений: 678
Статус: Offline
| Только сегодня увидела это видео - это так трогательно и здорово. Это танец заключенных филиппинской тюрьмы в память о Майкле Джексоне.
Смотреть здесь
кликай сюда, морячок - и будет тебе счастье
Сообщение отредактировал Amber_19 - Суббота, 28.01.2012, 19:57 |
| |
| |
|
